18+
  Войти, или Зарегистрироваться (Что мне это даст?)

1976

Запечнов Валентин Семенович

18 Мая 2012, 18:34

В ноябре 2010 года донскому поэту, журналисту, казаку станицы Константиновской исполнилось бы 80 лет. Имя этого человека, наверное, мало известно молодому поколения нашего города.

Валентин Семенович Запечнов оставил землякам небольшую серого цвета брошюру стихов «Берег моего детства». И когда, листая тонкую, неброскую книжечку и, вчитываешься в каждую строчку поэзии Валентина Запечнова, незаметно входишь в его богатый духовный мир. Мир, наполненный любовью к каждой травинке донского края, к людям старинной станицы Константиновской, почтительным уважением к женщине, размышления о добром и вечном.

Особая, пронзительная нота поэта звучит, когда рисуется образная картина Величавого Дона- батюшки. Ощущение, через поэтическую строку такое, будто бы разговор идет о самом родном и близком. И все это размышлялось, развивалось, обдумывалось с переживаниями и волнениями в каждой клеточке творческого воображения Валентина Семеновича, и потом, согретое теплом его сердца выплескивалось на странички чистого листа.

Если кто-то из земляков возьмет в руки книжечку стихов Валентина Семеновича Запечнова, об этом не пожалеет, а только лишь обогатит свою душу. Узнает, казалось бы, набитые взглядом нашенские живописные места и откроет их, по-новому. Достойно оценит творчество нашего земляка Валентина Семеновича Запечнова, который искренне любил наш родной донской край. Он переживал как «за свое» всякие чужие неудачи. Искренне радовался успехам трудовых подвигов константиновцев.

А самое главное уважал донскую казачью старину, которая всегда подпитывала нравственные корни неповторимого казачьего Духа, которого нам сейчас не хватает.

В последний путь поэта, журналиста, казака, земляка осенним ненастным днем проводили 7 человек...

Давайте 29 ноября этого года вспомним добрые дела и помыслы нашего земляка Валентина Семеновича Запечнова.

А. Кошманов

из книги

Геннадий и Валентин Запечновы

«В краю серебряной полыни» живопись и поэзия

г. Ростов-на-Дону 2007г.


БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Запечнов Валентин Семенович родился в1930 году 29 ноября. Место рождения слобода Мартыновская Мартыновского района. В городе Константиновске закончил 8 классов и затем поступил в Константиновское педагогическое училище, которое окончил с отличием. В педучилище принимал активное участие в художественной самодеятельности, писал стихи, прекрасно читал их на художественных вечерах, также пел, особенно любил Утесова, Бернса. Из поэтов любил Маяковского, Есенина, Кедрина. Прекрасно читал Маяковского, Кедрина, особенно любил поэму «Зодчие». Часто выступал с песнями и стихами в Доме культуры. Запечнов был гордостью Ростовского пединститута, в который он поступил после окончания педучилища. Окончил литературный факультет с красным дипломом. Институтские вечера проходили также при его активном участии. В институте его называли «Маяковским» за прекрасное чтение стихов этого поэта и похожесть на него. Сразу после института его забирают в армию, где прослужил 3 года. Возвратился в г. Константиновск, женился, работал в районной газете журналистом, затем уехал в Ростов, работал на телевидении, возглавлял редакцию «День Дона». Имеет двоих детей, дочь Ольгу, сына Игоря. Тяжело заболев, уехал в Константиновск, на Дон, который он так любил. Там умер, там его похоронили.

Таисия Иосифовна Запечнова.


О ВАЛЕНТИНЕ ЗАПЕЧНОВЕ

Телевидение. Шестидесятые годы! Все ново! Каждая передача-событие, каждый человек — явление.

Коридоры полны людей, делятся планами, рассказывают об удачах, обсуждают каждый кадр, каждую находку, каждую иллюстрацию.

Идут на голоса: на звучный голос Валентина Запечнова, на смех-колокольчик Аллы Межановой, на рассказы Маргариты Константиновой.

В те годы информационных передач практически не существовало. В моде были крупные жанры: постановочные передачи, спектакли, концерты, репортажи, телевизионные фильмы.

В конце шестидесятых стали ярче выражены выпуски новостей.

Появилась необходимость в создании самостоятельной редакции новостей и объемного выпуска Донских новостей, таких, которые завоюют зрителей.

Старшим редактором новоиспеченной редакции был назначен Валентин Запечнов — донской казак знающий край.

Режиссерскую группу возглавила я — Эвелина Экономиди.

Перед нами стала трудная очень задача. Как сейчас вижу Валентина — высокого красавца с крупными чертами лица и по-мужски красивыми руками.

Он сразу понял суть задачи — каждый сюжет, каждая информация должна быть интересной и запоминающейся. И еще выпуск должен иметь броское название.

Какие только не пробовались: «Донской край», «Донская новь», «Донской калейдоскоп» и т.д.

Валентин мучал редакторов, режиссуру «Думайте!». Валентин входил в редакцию широкой, размашистой походкой и сразу менялась обстановка в комнате: " Прежде всего, дело, у нас мало времени — выпуск должен быть интересным«, — таков был его девиз.

И вдруг Валентин не вошел, а влетел в редакцию.

— Ребята, я, кажется, нашел — «День Дона». Это название просуществовало почти сорок лет.

Валентин Запечнов — личность яркая, наделенная особой индивидуальностью донских казаков: чуть-чуть бравурно хвастлив, всегда прав, моему нраву не перечь. Но при этом очень обаятелен, умен, справедлив и отходчив. Он ни на кого не держал зла, а серьезный разговор с криком заканчивался только похлопыванием по плечу и его лучезарной улыбкой.

А каждый сюжет Валентина Запечнова был маленькой художественной зарисовкой о донском крае, который он так любил.


Эвелина Экономиди,

режиссер.


«ТОЛЬКО Б МЕРТВОЙ НЕ СТАЛА ДУША...»

Поистине щедра на таланты донская земля. Не говоря о хрестоматийно известных самородках, вспомнить хотя бы семьи, в которых рождалось по нескольку ярких дарований кряду. Такова семья Туроверовых, оставивших неординарный след в поэтической и музыкальной культуре казачьего зарубежья. Такова семья Примеровых давшая литературе Бориса, по стопам которого пошел Михаил, а был еще и талантливый их брат Евгений, обладавший голосом оперного певца. Такова и семья Запечновых, давшая донской журналистике и поэзии Валентина, а искусству — его меньших братьев-близнецов Геннадия и Александра.

«Таланты русские, откуда вы беретесь?» — задал взволновавший многих из нас вопрос Евгений Евтушенко в те незабвенные 60-е годы минувшего века, когда судьба привела меня к знакомству с Валентином Семеновичем Запечновым. Впрочем, так официально он значился только в анкете и других документах. А в нашей журналистко-режиссерской среде на совсем тогда молодом Ростовском телевидении был он просто Валей, которого если называли по фамилии, то лишь для того, чтобы отличить от другого Валентина — Скорятина. Оба они были не только первоклассными журналистами, но и заметными на нашем донском горизонте поэтами.

Первая моя встреча с Валей Запечновым была в редакции литературно-драматических передач, где я только-только начал работать старшим редактором. Как выяснилось, Валентин и раньше нередко заглядывал туда, чтобы поговорить о прочитанном в журналах с работавшим до меня Виталием Семиным, Виталий Нестеренко и продолжавшим работать главным редактором Генрихом Аболиным. На этот раз Генрих Антонович был больным, и знакомство мое с Запечновым было озвучено его экспромтом: «Аболин болен, обездолен Ростовский славный комитет...», узнав, что я в этот самый комитет пришел из журнала «Дон», Валентин проявил живейший интерес к моей прежней работе. Было о чем поговорить, потому что одной из причин моего перехода на телевидение было расхождение с некоторыми коллегами в оценке повести В. Семина «Семеро в одном доме», появившейся незадолго до этого в «Новом мире» и вызвавшей целый каскад разборок в писательском сообществе.

К моей радости, Валентин оказался «по нашу сторону баррикад», он был высокого мнения о писательском даре и гражданской позиции Семина. Сошлись мы с ним и на Твардовском, и на многих поэтах нашего поколения. Тогда, в середине шестидесятых, это было не случайной удачей, а закономерно узнаванием друг друга, как писал в те же годы поэт Леонид Григорьян, «по знаку на челе, невидимому многим».

По происшествию сорока лет многое стерлось в памяти, многое подернулось легкой дымкой полузабвенья, о многом вспоминая, думаешь: «Боже, какими мы были наивными...» Но яркая индивидуальность Валентина Запечнова, его высокая сухопарая широкоплечая фигура, его своенравный темперамент, хорошо поставленный (пожалуй, от природы) голос и правильная четко размеренная речь, его обаятельная улыбка, легко сменяющаяся иронической усмешкой. Все это не подверглось эрозии прожитых без него лет.

Наверное, он был прирожденным репортером. Всегда чувствовал новизну факта, быстро и точно схватывал суть события, умел коротко сформулировать и продиктовать машинистке в равной мере и то, с чем вернулся из командировки, и то, о чем только что узнал по телефону.

Редакция информации, в которой он работал, жила в режиме постоянного аврала. Еще не было видеозаписи. Еще делали первые шаги ПТС — передвижная телевизионная станция. Еще каждой заметке, прежде чем лечь на дикторский столик, приходилось обрастать визами трех начальников и непременным штемпелем цензора. Быть оперативным и в таких условиях могли не многие. Запечнов мог. Как «зубр» информации он знал себе цену и, одобрял молодых коллег, шутливо цитировал Маяковского: «Этот может, хватка у него моя...»

Хорошо запомнилась его манера выступать на собраниях, на студийных «летучках» — так называются обсуждения телерадиопередач за неделю. Говорил Валентин негромко, но твердо, слегка раскачиваясь в так речи, жестикулируя скупо, но выразительно. Нередко спорил с выступавшими до него, но в полемике старался держаться корректно. Зато когда срывался, был резок, и многие любовались им, как бунтарем. Если он задевал чье-то самолюбие, потом в кулуарах бесхитростно извинялся: «Прости, старик, но как думал, так и сказал».

Душевная прямота, открытость Валентина Запечнова проявлялась и в его отношении к поэзии. О том, что она, поэзия,- не профессия, а состояние души, говорилось и писалось в те годы так часто, что это казалось аксиомой. А, по мнению Запечнова, заняться поэзией по-настоящему можно было только на «свободе», покончив с журналистикой. Или-или. Тем не менее, как и все мы, писал он стихи урывками, когда придется и как удастся, видел в этом отдушину, а судьбу свободного художника своим уделом не считал. Может быть, поэтому и не стремился к изданию своей книжки, да и к публикациям в периодике относиться с холодком. Литературную поденщину презирал и никогда не писал по заказу, считая коньюктурщину смертным грехом поэта.

Ему изначально были близки Блок и Есенин, он восхищался только что вернувшимися из небытия стихами Павла Васильева и Бориса Корнилова, от него я впервые услышал тихую лирику Николая Рубцова.

Была в Запечнове внутренняя свобода, которой не хватало многим его сверстникам. Там, в глубине души, ветвились корни его казачьего рода, терпко благоухала степь, радостно перекликались птицы, задумчиво склоняли вербы над родной донской волной, таинственно перешептывались камыши... И вдруг оттуда вырывалось, как заклинание: «Только б мертвой не стала душа, затуманенной голова...».

Врожденное музыкальное чутье помогало Валентину искать и находить ритмы, созвучные природе, легко не натужно выстраивать поэтическую строку, сочленяя слова в единый звукоряд. Кстати свойственное Запечнову сочетание смысла и звукозаписи проявилось и в придуманном им названии телепередачи «День Дона». Много лет мы смотрели информационные выпуски под этим названием, пережившим автора...

После совместной работы в областном комитете по телевидению и радиовещанию мы с Валентином Запечновым встречались редко. Пока он жил в Ростове, мне удавалось видеть его в писательской организации, то на телестудии, то в редакции журнала «Дон», куда я сам зазывал его, уговаривая дать стихи ля печати. Помню, в 1976 году он принес-таки подборку, и мы с Игорем Бондаренко успели поставить ее в декабрьский номер журнала. Об этом цикле стихов Запечнова одобрительно отзывались такие разные поэты, как Александр Рогачев. Игорь Халупский, Вениамин Жак, Виктор Стрелков...

Уехав на родину в Константиновск, Валентин, как мне кажется, стал писать больше и лучше, но все же мало заботился о судьбе написанного. Запомнились два его выступления в радиожурнале «дон литературный». Последнее весной 1984-го года записывали на пленку мы с режиссером Ольгой Голубенко. И ей и мне особенно понравились его стихотворение «Серый денек», проникнутое каким — то щемящим чувством грустного умиротворения. Жаль, что эта запись у нас не сохранилась.

Осенью 1985-го мы с Валентином совершенно случайно встретились в Ростове на оживленном перекрестке Ворошиловского и Красноармейской. Он направлялся в дом «Гигант», чтобы проведать старого друга — поэта Сергея Королева. Пришлось его опечалить: Сергея мы похоронили в конце августа. Что оставалось делать? Только помянуть. И мы с Валей выпили немного вина, припомнили стихи Королева, погоревали.... Начало смеркаться, когда я проводил Валентина до остановки троллейбуса, идущего в сторону автовокзала. Пожали друг другу руки. Он грустно улыбнулся с подножки. Я помахал рукой. Ни мне, ни ему не могло прийти в голову, что наша встреча была последней.


Через пятнадцать лет я побывал в Константиновске, познакомился с братьями Валентина Запечнова — заслуженным художником России Геннадием Семеновичем и певцом Александром Семеновичем. Убедился в том, что Валю помнят и чтят его земляки, 70- летию поэта был посвящен большой литературный вечер с участие ростовских писателей и местных литераторов•. Растроганный бережным отношением к памяти Валентина, я написал тогда о нем стихи, которыми я закончу эти воспоминания.

Угловатый, высокого роста,

Жил да был он, с рождения вобрав

И казачьих кровей благородство,

И бунтарский прадедовский нрав.

Жил да был, овеваемый ветром

Чабрецово — полынных степей,

В разногласье с изменчивым веком,

Не приемля ни льгот, ни цепей.

В серебре его редкого смеха,

В нерасчетливо резких речах

Откликалось далекое эхо

Воли, гнавших коней второпях.

Нитью памяти битв и восстаний

Сплетены были в нем до конца

Неуемная жажда исканий,

Дар певца и отвага борца.

На распутье, то ясном, то мглистом,

Что могло и споить, и спаять,

Для того он и стал журналистом.

И не ради парадного звона

Под сусальную тишь-благодать

Он придумал когда-то «День Дона»

А чтоб зеркало истины дать.

Вспоминая, печалясь, горюя

И слагая стихи в его честь,

«Жил да был», — про него говорю я

А во мне и живет он, и есть.


Николай Скребов

• (Литературный вечер, о котором вспоминает поэт Николай Скребов, проходил 30 ноября 1997 года. В качестве почетных гостей были приглашены и присутствовали поэт Владимир Фролов, Николай Егоров, местные Константиновские поэты.

В этот вечер званные, известные Ростовские поэты приняли предложение о создании поэтического клуба им. Валентина Запечнова.

Впервые в этот день прозвучала песня «Мы рады б тебя видеть, старина» —

сл.А. Кошманова, Л. Черных, муз. А. Кошманова — первого руководителя клуба.

Эта песня была написана специально для поэтического клуба.

(Заведующий Константиновским районным отделом культуры и искусства в то время был В.В. Абозин. Вместе с братом поэта — художником Г.С. Запечновым поддержали инициативу создания и оказывали активную поддержку в организации дальнейшей работы поэтического клуба им. В. Запечнова).


ВЕСЬ В ПАМЯТИ

Дон медленно струился меж берегов. В солнечной тишине слышался задумчивый плеск, когда плоская волна косо накатывала на песок, местами серый, местами желтый. Низкий ветер нес осеннюю прохладу. Пахло пресной водой, сухим листом.

Я только что спустился пологой улицей к реке, мимо оград, приземистых домов, мимо виноградных кустов, отяжелленых большими зрелыми кистями, мимо серебристых лещей, валявшихся в тенистых затишках. И на улицах, и на берегу было безлюдно, и я словно бы оказался один на один мс природой. Не сказал бы, что природа в этих местах, у города Константиновска, величава и пышна, скорей на вид она скромна, но в этой скромности есть своя прелесть, чистая прозрачность, что ли, глубина и тайна. И думалось здесь не спешно и грустно. Потому что можно вернуться на берега, которые некогда уже навещал, но невозможно вернуться в прошлое. Невозможно встретить тех, без которого эти берега теперь и не мыслятся. Люди уходят, уходят навсегда, казалось бы, ничем не оторвать их родных мест: останется кровная и духовная близость между ушедшими и нынешней будничной жизнью.

Вглядываясь в текучую воду, я вспоминаю давнее, незабываемое, ибо не все остается в памяти. У нее какая-то своя избирательность, и что-то из нее исчезает, а что-то западает, закрепляется. И как не напрягайся, чего-то не вытянешь из нее, притом, что иное без твоих усилий напоминает о себе.. Однажды таки же тихим, солнечным днем, шел я в Ростове по Большой Садовой. Обычная сутолока царила на улице. Всем на ней хватало места — и спешащим и медлящим, и веселым, и озабоченным, и молчаливым, и говорливым. Это помогает отгородится от всего, замкнуться в себе. В таком состоянии я обычно невольной выбредаю на край тротуара, от дороги меня отделяет бордюр, от людей несчастный ряд деревьев.. И вот на такой узине лицом к лицу встретился я с Валентином Запечновым.. Давно мы не виделись, а узнал его сразу — своеобразен он был, не перепутаешь его ни с кем.. Правда, не тот уж, каким я знал его прежде, а все оставался узнаваемым.

Он был худ, бледен, устало сутулился. Впрочем, он всегда был сутуловат, но теперь это не воспринималось качеством присущим высокорослым людям, теперь это отражало крайнюю, невыносимую усталость.

Валентин остановился, без улыбки, но приветливо поздоровался. Наверно, ему неуютно и зябко было в этот день, в центре города, на бурлящей жизнью улице. Не видно было, что он куда-то спешит, не было видно радости из-за встречи, но не было видно и досады из-за того, что надо было стоять передо мной, говорить со мною.

Я посмотрел в его глаза: нет, не потухшими они были, их наполняла живая тоска, не утихающая, не уходящая тоска.

Он не отвел взгляда и молчал. И я молчал. И в далекой глубине. И в далекой глубине глаз его что-то видел. Что? Не вспомнил ли он о наших первых встречах в давние годы, когда и в его, и в моей жизни все было иным?

— Как ты Валя?

-Да как,- он коротко вздохнул. — Все Матвеевич, потерял... Все.

Последнее «все» он произнес категорично, как выстрелил, словно на этот миг в нем ожил давно — давнишний Валентин Запечнов. И тут же он понурился.

— И семью потерял, и дом, и работу.

Он не жаловался. Он точно бы приговор выносил. Может, он и надежду потерял.

Я не стал бодрится, не стал и взбадривать его. Я, честно говорю, верил в него, не рисуясь, верил. Возможно, потому, что никогда не терял веры в себя, возможно. Человек на многое способен, даже потеряв все. Пока дышит он.

-Валя, можно ведь и сначала все затеять, на новом месте, новую грядку вскопать, домишко заложить.

Он пожал плечами, протянул мне руку, улыбнулся — без укора. Молча обошел меня и побрел дальше, не оглядываясь. Жутко, когда человека не тянет оглядываться, когда ему незачем и не на что оглядываться. Он осторожно переставлял ноги, держась края тротуара, покорно уступая его другим.

Он ведь, Валентин Запечнов, отсюда, из Константиновска, в котором мы ни разу не были вместе. Теперь и не будем. Его нет и на этом песчаном берегу возле неторопливой реки. Нет и в двухэтажном доме, в котором родился и вырос. Он упокоился в земле. А в доме живет его младший брат Александр. Наезжает близнец Александра Геннадий. Приходят друзья. А он, Валентин, нет, не приходит.

Дон течет. Лопочет у берега вода. То лист с песка смоет, то соломинку прибьет. И вдруг по ней пошли круги, наверно, всплеснулась большая рыба. Течением круги тотчас же размыло.

А мне думалось, что, чем богаче личность, тем она сложнее. Настолько сложней, что порой кажется, что в ином человеке разом живет несколько личностей. Нередко они противоречат друг другу. Оттого, прежде всего, страдает, сама личность. Страдает до саморазрушения, изначально стремясь к созиданию.

Это трагедия. Она ставит множество вопросов о причинах, и ответы на те вопросы можно сыскать в сочинениях, в мемуарном же жанре попытки найти ответы неизбежно порождаются новые вопросы. Вот я и не задаю вопросов, не отвечаю на них, а просто вспоминаю то, чему был свидетелем.

Тогда я и сам был молод, сам еще совмещал литературную работу с профессиональной журналистикой. За моими плечами был фронт, работа в газетах и журналах, книги были.

Начало шестидесятых годов минувшего века шло. Я в ту пору работал главным редактором художественных и детских программ Ростовского областного радио и телевидения.

В хороших журналистах всегда была и есть нужда. Да в ряды их притиснуться тогда было нелегко — перечесть органы СМИ даже в таком городе, как Ростов, пальцев рук с лихвой хватало.

Телевидение у нас на Дону переживало детские годы, переживало практически, без помощи со стороны. Передачи из Москвы если и получали, то на пленках. Специально подготовленных попросту не было. Редакторы набирались из газетчиков или радиожурналистов, постановщики — из театральных режиссеров и актеров. Ко всему этому в пределах нашего радиокомитета проводился эксперимент, к которому присматривались и столичные и провинциальные Комитеты: одни и те же редакции готовили передачи и для радио, м для телевидения. Разумеется, к каждому творческому работнику предъявлялись особые требования. И пополнение набиралось с учетом этих особых требований.

Сотрудников становилось все больше и больше, но в спешке будней не всякий из новичков бросался в глаза. И вот как-то один из моих коллег сказал мне, что появился у нас молодой и одаренный журналист с опытом работы в районной газете, что кроме всего прочего он пишет неплохие стихи, и хотел бы показать их мне.

— Чего же не показывает?

— Стесняется.

Я рассмеялся: стеснительность — не самое распространенное качество в журналисткой среде. Передайте, говорю, пусть приходит в любое удобное для него время.

И он пришел. Едва ли не в тот же день — за давностью лет призабылось.

Если сказать совсем точно, то встретились мы в коридоре. Я возвращался в свой кабинет, а Валентин Запечнов (я сразу догадался, что это именно он) стоял в нескольких шагах от двери. Высокий, ладный, в хорошо сидевшем на нем костюме, весь такой праздничный в совершенно будничный день. На таком красивом лице светились внимательные, чуть ироничные и счастливые глаза. Над чистым лбом лежали отливавшие здоровым блеском темно-русые волосы. Он переступил с ноги на ногу, повел крепкими плечами, ломающимся голосом сказал:

— Я — к вам. Я — Запечнов.

Он сделал легкое движение рукой, в которой держал несколько листочков из школьной тетради в клетку. Заходи, говорю. Он чуть склонился, входя в кабинет. Садись, говорю. Он притворно замялся: мол, на какой стул? Знать, владел собой, шутил. На тот, говорю, какой для посетителей. Он сел спиной к окну, предложил: прочесть вслух? Я сказал, что люблю сам читать — так мне удобней. И он передал мне листочки.

Я не сразу принялся за чтение — приглядывался к нему.

Он был счастлив. Мне то было понятно: из районной газеты перебраться в областной телерадиокомитет. Сразу быть тепло принятым, обратить на себя внимание- это дорогого стоит. Он и старался быть непринужденным, и все — таки испытывал некоторое напряжение. Я стал читать его стихи.

Впрочем, должен сначала заметить, что многие журналисты пробуют свои силы в стихах и художественной прозе. Встретить средь них того, у кого набита рука, проще простого, народ грамотный, эрудированный, изобретательный, творчески дерзкий. Но не каждому удавалось срабатывать истинно поэтические стихи, случалось, что за стихи выдавались строки, лишь внешне схожие со стихами. И такое, бывало, — публиковали. Но сочиненное коллегами я читал, перебарывая предубеждение, надеясь, что средь случайного может оказаться и настоящее — не прозевать бы. В моей душе надежда всегда сильнее скепсиса, и это, как говорится, окупается. Более сорока лет минуло с того первого нашего разговора о его стихах, а впечатление, которые произвели они на меня тогда, не развеялись, не рассеялось, живо оно.

От сточек веяло свежестью, искренностью и непосредственностью, нежным лиризмом, словно вобрали в себя запахи степных трав, шорох листвы, плеск речной воды, стрекот кузнечиков и посвист птиц. Метафоры были незаемные, эпитеты точные и вместе с тем неожиданные, словно сами вдруг пришли — так бывает, когда созревшие мысли и чувства подсказывают нужные слова. Это не значит, что все было тип-топ, что не оставалось зазубрины и огрехов, но даже зазубрины и огрехи показывали — что они принадлежат одаренной руке. Деревенские по атмосфере, по материалу, по житейскому опыту, стихи не содержали в себе нарочито подобранных слов из местного лексикона. Близость к земле, к селу отражалась в духе стихов. Валентин начинавший, уже владел формой в той мере, которая позволяла ему ненатужно передавать пережитое и прочувствованное.

— Хорошо, — сказал я, дочитав. — Всю подборку — в эфир в ближайшее время.

Он заулыбался и опустил голову.

— Поздравляю, — сказал я. — Будет новое — охотно посмотрю. Только не надо спешить. Пусть конь идет своим шагом... А с себя спрашивай строже строгих читателей и почитателей.

Он согласно кивал, волосы спадали на лоб, Валентин отбрасывал их рукой, они снова спадали.

— Все понял, — заверил он. — Я ведь не решался показать, думал, что рано, и, думаю ваше решение — авансец.

— Всех нас смолоду авансируют, и, главное аванс отработать.

— Понял,- повторил он.

Вскоре я узнал, что этот добрый и мягкий парень, работая в районке, выступал на страницах районной газеты остро и резко, зарабатывая синяки и шишки, и все же не изменяя себе. Он любил жизнь и землю и не прощал тех, кто мешал лучше жить и не берег землю. Относительно скоро вписавшись в новую для него редакцию, Валентин обрел репутацию активного, инициативного и работоспособного журналиста.

Потом мне сказали, что у него есть младшие братья, близнецы Геннадий и Александр, один рисует, другой — поет. Но это позже, когда я уже ушел из радиотелекомитета на вольные писательские хлеба.

Встречались мы не часто, но всякий раз открыто и тепло. Я знал, что дела его идут все хуже и хуже, что он теряет себя, пристрастившись к тому, что многих сломало на Руси. Было очень жалко: ему многое далось от природы, и жить бы да жить бы, но не сладилось.

Валентин умер рано — тяжело больная мать пережила его...

Дон обтекает Константиновский берег. На реку смотрят поднимающиеся на склон дома. На одной из улиц города стоит старый двухэтажный дом, братьев Запечновых. Постоянно живет в нем Александр, певец, Геннадий, заслуженный художник России, часто наезжает сюда. А Валентина, поэта, журналиста, здесь уже не встретить, он весь уже — в памяти.

Николай Егоров.


НОЧЬ

...Куда нам плыть?

А. Пушкин


Вот и дописана

Последняя страница.

Заглядывает в окна

Голый клен.

А мне все также

Будет берег сниться

И розовеющий на зорьке

Дон.

И дальний выстрел

За речной излукой.

И крик гусиный

В займище ночном...

О, это тьма!

Ни огонька,

Ни звука.

Лишь трель сверчка

Да опустевший дом,

Да мрак лесов,

Да ветра дуновенье...

И эта робость узенькой руки.

И ты,

Неповторимое мгновенье!

И всплеск тоски...


Октябрь 1984.

(свидетель этих стихов «голый клен» растет у родительского куреня по ул. Коммунистической № 41.

По этому адресу на углу 2 этажа фасада дома закреплена мемориальная доска В. С. Запечнова).

















Стоянка Степана Разина

31 Марта 2012, 01:21

Очерки

Заповедный город

От трассы «Ростов — Волгодонск» до Константиновска меньше десятка километров, и с поворота уже хорошо просматриваются за невидимым Доном, по легкому взгорью, полуутопленные в зелени домики, совсем не похожие на город...

Константиновск называют молодым городом, но это не значит, что в нем сплошь новостройки. Это значит — до 1967 года он был станицей, образованной в 1864 году из двух соседних станиц: Бабской, которая занимала северо-западную окраину нынешнего города (ее предшественник -Бабский городок, основанный в XVI веке на острове Лучка и перенесенный после ухода с Дона татар и ногайцев на правобережье), и Ведерниковской (теперь — хутор). Новой станице дали имя Великого князя Константина.

Хутор Ведерники, кажется, никакого отношения к городу не имеет; от константиновской автостанции его отделяет два километра дороги вдоль широкой лесополосы, и вид у него как у однотипного рабочего поселка (и правда: в 1965 году здесь был организован винсовхоз). Но побывать в хуторе стоит. Хорошо бы выйти на окраину, на крутые обрывы — полюбоваться голубыми разливами Дона и бесконечными рощами-лугами заречья; затем спуститься скользкой тропкой в узкий овраг — испить холодной и мягкой родниковой воды. Да скоро, есть надежда, поднимут со дна реки обратно на гору легендарный Красный камень, на котором якобы сиживал Степан Разин. Эта кирпичного цвета гранитная глыба вместе с оползнями постепенно съезжала к Дону, и вот уж лет двадцать как она под водой, занесенная песком, облепленная ракушками и водорослями...

Историческая же часть Константиновска — его центр и даже отдаленные улицы — настоящий архитектурный заповедник, ошеломляюще богатый, интересный и подчас своеобразный. Странно, что об этом никто еще не писал... Такой целостной эффектной застройки конца XIX — начала XX века у нас на Дону, кроме как в Ростове, Таганроге, Новочеркасске, больше не встретить... Константиновску повезло: в Великую Отечественную он почти не пострадал, и что интересно, назначение многих его административных зданий по сути не изменилось: полицейское управление зовется теперь милицией, Общество взаимного кредита — агропромбанком, казначейство -Сбербанком, почта — она и есть почта, Станичное правление — остается станичным правлением (но скоро освободит место музею, без которого, как ни странно, город жил до сих пор)... Среди купеческих особняков особо выделяются дом Сивякова и дом Плотникова — прекрасные образцы русского ровинциального модерна. А сколько металлических навесов над крылечками; и на каждом дата: 1899, 1907, 1913... Есть и сугубо местная мода: сандрики (дужки-козырьки над окнами) соединены друг с другом кирпичным пояском, и его зубчики, таким образом, тянутся на всю длину фасада, будто крепко прошитая строчка, отчего дом выглядит одновременно и солиднее, и веселее.
Открытия в Константиновске поджидают на любой улице... Хотя, если спросить любящих историю горожан, какие здания тут заслуживают особого внимания, они скажут: дом, где жил знаменитый генерал П. Н. Краснов, и дом, где жил известный драматург К. А. Тренев, да еще бывшие парамоновские склады, что на самом берегу Дона (предприимчивый ростовский купец и здесь оставил свой след!)

...К началу века в станице Константиновской было три церкви, и все они стояли на одной улице: первая, самая старшая по возрасту церковь, что при Тюремном замке — у ее начала, вторая — посредине, третья, младшая — в конце. Улицу звали Архангельской — по средней, Михайло-Архангельской церкви (потом, в 1897 году, на ее месте встала Никольская, из местного кирпича, в модном тогда русско-византийском духе. Ее взорвали в 1963-м; Дом культуры, поставленный взамен, увы, далеко не улучшил облика города).

Если от Дома культуры спуститься к судоремонтным мастерским, то можно увидеть самую давнюю константиновскую старину — бывший Тюремный замок на 60 арестантов, построенный на войсковые деньги в 1861 году. Лучше всего сохранился Свято-Преображенский храм (в советское время — склад): удлиненный прямоугольный корпус, увенчанный двускатной крышей, большие, закругленные сверху окна с тщательной отделкой выразительных наличников, такой же закругленный сверху входной проем с деревянной дверью, пилястры «под античность», — почти классицизм, если бы не старательная, несколько утяжеленная красивость, свойственная эклектике. Над входом прибит деревянный крест: с июня 1999 года архиепископом Ростовским и Новочеркасским Пантелеймоном на службу в храм (юридически не возвращенный епархии) назначен отец Сергий. Работы предстоит много: к ремонту еще не приступали...

Сюда, к бывшей тюремной церкви, захаживают редко. Чаще идут к Покровской, которая замыкает перспективу бульвара, засаженного тополями и акациями. Покровская церковь — самая гордая, самая величественная постройка в городе. Это уже третья здесь одноименная церковь: первая сгорела в 1775 году, вторая, не насчитав и полвека, к 1907 году обветшала, -тогда и приступили к строительству нового храма, бок о бок со старым, которое длилось пять лет (в частности, силами заключенных Тюремного замка). Центральный объем по-настоящему красив: он напоминает огромную беседку под крышей-зонтиком, с тремя окошками на каждую сторону, с пятью главками — одна посредине и четыре по углам (к слову сказать, есть у этой церкви двойники: в селе Сандата Сальского района и в хуторе Чекалов Морозовского). Колокольня, в одной связи с церковью, равна по высоте центральному куполу; но на колокольне, кажется, вдохновение архитектора П. С. Студеникина (приглашенного из Новочеркасска) иссякло: она получилась вымученной, тяжеловесной, равнодушной.
Лет через десять церковь превратили в склад зерна. Во время фашистской оккупации в 1942 году ее снова открыли. Спустя сорок лет в город пригласили новгородских реставраторов — обновить двухъярусный иконостас и настенные росписи; тогда же и кровлю заменили. Однако через три года здание приспособили под детскую спортивную школу.
С 1988 года стараниями отца Бориса в церкви снова стали проводиться службы. Одновременно шла реставрация, расписывали стены — на сей раз местные мастера, предпочитавшие краски поярче, алых оттенков.
В церковь я вошел во время обедни, и удивился обилию икон — и очень старых, и совсем новых; одна из них, как сообщала надпись на окладе, была написана в 1945 году в слободе Гуляй-Борисовка и посвящалась памяти погибших в Великую Отечественную войну. И порадовался тому, что в этот непраздничный день зал полон — как в стародавние времена, о которых напоминает не только церковь, но и весь Константиновск, привязчивый, притягательный, неповторимый город-заповедник.

К ВОПРОСУ ОБ ИСКОРЕНЕНИИ ПЬЯНСТВА

Будущий автор повести «Два капитана», выпускник филологического факультета Ленинградского университета Вениамин. Каверин в 1925 году приехал в Константиновскую, куда был назначен секретарем райкома комсомола. За время недолгого пребывания в ней он написал детективы «Конец Хазы» и «Большая игра» и, так сказать, внес вклад в культурное развитие станицы: по его инициативе магазин, продававший вино и водку, перешел на торговлю книгами.
На пьянство в донских станицах часто сетовала пресса столетней давности. Но так радикально с ним бороться... Небось, сам-то знал, где спиртного себе достать, думал я о Каверине. И однажды неожиданно в его собственных воспоминаниях нашел своеобразное объяснение тому «комсомольскому» поступку.

Речь шла о встрече писателя с Твардовским в Москве в 43-м; сорокалетний Каверин приехал из Северного флота, автор «Василия Теркина» — с Юго-Западного фронта. «После семи-восьми фраз — как, где, откуда, куда -он вдруг пригласил меня к себе.

— Водочка есть. Зашли, а?

Почему-то я решил, что он зовет меня к себе только потому, что одному скучно пить. Да и не мог я пить! Не прошло и двух недель, как я выписался из госпиталя в Полярном, до Москвы добрался не без труда и, наконец, -этому трудно поверить — вообще никогда не пил водку... Но я постеснялся, промолчал.

Не мудрено, что и жителей Константиновской Каверин хотел видеть трезвенниками... Здание магазина сохранилось, оно стоит в историческом центре города, заповедника дореволюционной архитектуры. До недавнего времени в нем по-прежнему продавались книги. Теперь здесь магазины «Петушок» и «Ландыш». А кому спиртное — магазин слева, справа, за углом. С чем боролся Вениамин Александрович? Водка непобедима.

НА ДОЗОРЕ

От Константиновска до Нижней Журавки километров пятнадцать на север: полпути по асфальту, и полпути — пыльной ухабистой грунтовкой: сначала вдоль лесополосы, затем, за хутором Авиловом — среди открытых полей, которые медленно, но неотвратимо клонятся в овраг, к речушке Журавочке (или Журавушке). По речке и прозвали первопоселенцы-казаки свои хутора, Нижний и Верхний, возникшие предположительно в первой половине XVIII века (во всяком случае, старые документы упоминают о пожаре 1788 года, который уничтожил в одном из этих хуторов около сорока домов). К Нижне-Журавскому и приведет дорога. А к Верхнему уж дороги нет: с 1976-го хутор перестал существовать, уехали последние его жители -кто в город, кто в соседнюю Нижнюю Журавку.
Нижняя как будто и не изменилась за последние десятилетия: так же одна, меньшая его часть, вытягивается за оврагом (и зовется просто Журавкой); другая, большая, раскидывается по полю и пологим овражным склонам (ей же хуторяне прозвище дали громкое — Ростов): тут и почта, и Дом культуры, и магазин, и новая школа, и церковь — самое примечательное и самое одинокое хуторское строение.

Первый в хуторе храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы, перевезенный в 1863 году из станицы Бабской (будущей Константиновской), через пятнадцать лет сгорел. Второй, тоже деревянный, построенный на каменном фундаменте спустя девять лет, скоро обветшал. «Покровская церковь хуторов Журавских» — так писали в «Донских епархиальных ведомостях»... Наконец, третий, кирпичный храм, в хуторе появился в 1914 году: высокий, суровый, настороженный, будто на дозоре. Глядя на его крепкую двухъярусную колокольню, на мощный кубический барабан с луковичками (центральной и четырьмя боковыми), мне показалось, что архитектор и стремился настроить прихожан на серьезный, богобоязненный лад, а уже кто-то другой — тайком — водрузил крохотные куполочки на боковые пристройки и на апсиду, чтобы смягчить впечатление. И еще -приятно было увидеть на карнизе полукружия кокошников, они возвращали к высокому духу древнерусской традиции.

Судя по разноречивости устных сведений, судьба у храма была сложная. Всего десять лет прошло со времени его рождения, как сверху поступило указание закрыть церковь. Говорят, в 30-е годы она какое-то время действовала; но потом — снова запрет, до 1942 года, когда по разрешению немцев храм снова открыли (такое, кстати, случалось повсеместно). Однако после — его превратили в склад зерна. Удивительное дело, но в 1946 году райисполком уважил просьбы хуторян и разрешил богослужения.
Хрущевские времена оказались для Покровского храма роковыми. Те, кто боролись за его закрытие, победили. Это случилось в середине лета 1963-го, когда разобрали иконостас и сняли кресты. Говорят, за ними приезжал новочеркасский архимандрит... А путь к победе был таков. Тогдашний инструктор райкома, получив задание не только закрыть церковь, но и востребовать плату за эксплуатацию помещения начиная с 1946 года, направил к батюшке председателя колхоза «Мир» вместе с представителем колхозного профкома. Матушка встретила гостей радушно, усадила выпить и закусить, после чего посланцы изложили цель прихода: церковь приказано закрыть, ведь работает она с фашистского «благословения»! Отец Александр и показал им райисполкомовский документ от 1946 года: «придумайте уж другую какую-нибудь причину». Что ж, инструктор придумал: храм будет закрыт законно, если в десятидневный срок не соберется церковный совет в составе двадцати человек. Десять дней провисело на церковной двери объявление. Не нашлось двадцати человек... На купола закинули тросы, когда шла литургия. Но отец Александр довел службу до конца.

Ослепший, как-то сразу постаревший (а батюшке было семьдесят два), он брал плетеную корзину, в которой лежали ряса, крест, Евангелие, святые дары и прочая мелкая утварь, и с посохом отправлялся по ближним хуторам -крестить, отпевать, причащать больных, — невзирая на усталость и непогоду. Рассказывали, что иногда возвращался с синяками, выдранной бородой, в изорванной одежде. Такие бывали встречи на пути... Но ничто не пугало священника, которому было отпущено без серьезных недугов прожить еще десять лет.

В1994 году, в честь праздника Покрова Пресвятой Богородицы, в храме прошла первая за тридцать лет служба. Взволновались нижнежуравцы: что-то хорошее, доброе и светлое, пришло в хутор... Колхоз «Мир» не пожалел денег на реставрацию церкви; и старушки ходили по хуторам собирать пожертвования. Им почти никто не отказывал: в окрестностях Нижней Журавки церквей больше нет.

...Службы в Покровской церкви проходят редко: многие в Константиновске потому до сих пор думают, что она все не действует... Да и сам ее вид, кажется, говорит об этом: рухнувшая кровля, дырявые купола без крестов... Вокруг — пустырь, в стороне — длинный колхозный склад. Однако стоит она все так же строго и настороженно, как будто следит за дорогой на дальний хутор Нижне-Калинов. Словно долгий, молчаливый укор Нижней Журавке...

Но я знал, что церковь уже не оставят в беде, и поэтому отъезд мой не был грустным — особенно после того, как я спустился к Северскому Донцу и прошел за плотину Журавской ГЭС, на песчаный пляж. Хорошо на Донце -уютно, задумчиво, таинственно, — так, наверное, было и в древности. По этой стороне — поле: акации, ивы, лох серебристый, по той — непрерывная полоска тростника и за низким отвесным обрывом сплошной низкий лес. Дай Бог, чтобы никто не испортил эту тихую красоту: ее было бы труднее восстановить, чем поруганную церковь...

ЗАКАТЫ

Двор Михаила Стефановича Антонова выходит на Северский Донец; лучшего места в хуторе Нижнекалинове не найти. За гладкой и широкой рекой распластан высокий бугор, у подножья — в щедрых зеленых зарослях, к вершине — медленно, неуверенно лысеющий.
— Это гора Шпиль, сто метров высотой, — говорит хозяин, крупный неторопливый мужчина с внимательными, добрыми, несколько утомленными из-за участившихся сердечных недугов глазами. — Слева густая роща -Адамовы сады. Правее, где ивы, с вершины горы до самого низа, -Серебряная балка, там я однажды раскопал родник. По другому склону -смотри, сколько зелени! — Широкая балка. Правее, у подножья, Аскалепов лесок; Аскалепов — фамилия одного из первых переселенцев на ту сторону; кличка у него была Кучум, рыбаки, когда становились там на лодках, говорили: место под Кучумом. Сейчас на левобережье не живут, а раньше -держали сады... Дальше балки Дукмаска, Пашенная. А за Пашенкой уже Закаты.

— Какие Закаты?

— Видишь излучину? И гряда холмов по берегу? Наши предки их
Закатами называли. Вечером съездим на лодке — посмотришь: холмы
закрывают солнце, и лес по склону весь темный. Покажу Ключик, Дедову
балку, за ней уже Белокалитвинский район... Я тут каждый камушек знаю,
каждую балку, каждый родник.

«Скорее поезжайте в Нижнекалинов, у Михаила Стефановича сердце стало пошаливать, и ведь, как-никак, семьдесят четыре ему уже», -предупреждали меня в Константиновске. — Мало ли что. А про свои места он, краевед, бывший директор ДК, знает все. И никто больше«. Нижнекалинов, сорок километров на север от Дона, туда и асфальт не доходит... Но места, рассказывают, красивые... Антонов где-то раскопал запись основания хутора: 1728 год! Судя по справке, составленной им для районной библиотеки, старины в хуторе не сохранилось: деревянная церковь давно разобрана, мельница сгорела — лишь торчат булыжные руины на крутом скалистом берегу.

Несмотря на беспокойство неугомонной в хозяйстве Таисии Аристарховны, жены Антонова («а вдруг на реке сердце прихватит? Кто поможет?»), под вечер мы отчалили и поплыли на север, вдоль противоположных, правых берегов, — за Аскалепов лесок, за каменный карьер, на Закаты. К запаху свежей чистой речной воды слабо примешивались пахучие ароматы ближних прибрежных рощиц. Позади остался каменный карьер. Берега постепенно росли, укрываясь кустами и деревцами; этот лесок, припав к реке, чего-то ждал от нее, и ждать готов был бесконечно... Он казался бесхитростным, неприхотливым, почти ненастоящим, однако уже втихомолку обзавелся тайниками (лишь Антонову ведомыми): Конкиной балкой в зарослях душицы и земляники, и Пашенкой, в которой сочился неслышный ручей.

— Вершина Пашенной балки отсюда в двух километрах, — с видимым
удовольствием Михаил Стефанович показал на лес, будто бы я мог увидеть
эту вершину. — И метрах в трехстах от нее, на поляне, древний караич, по
преданию — на месте стоянки Степана Разина. И тот караич с тех пор так и
прозвали — Разин куст. Дорога к нему заросла; был бы моложе &‐ продрались
бы к нему, приползли; уж я узнал бы его!

Река расширилась, развернулась, раздвинула берега и перегородилась впереди сушей — что означало крутой поворот. Мы вплывали под Закаты — две горные гряды с удобно уложенным голубоватым лесом.
Закаты заслонили полсолнца; его лучи все слабее пробивались из-за горы, не в силах озарить реку; склоны, ближе и круче надвинувшиеся к Донцу, потемнели, деревья стали почти неразличимы. Острее запахло рекой, листвой и влажной землей. Настороженно замерли ивы, клены, вербы, дубы; громоздились, нависая над водой, как символы чего-то значительно таинственного, тополя и вязы, будто их назначили сторожить подножье горы и предупреждать о том, что цепляющийся за склоны лесок непроходим. Полумрак усиливал это впечатление. Солнце гасло, последние лучи его чудом достигали желтой полоски противоположного берега —

Песчанки, северной окраины Нижнекалинова.

Мы прошли мимо небольшой скальной гряды, ступенчато сходящей под воду, и плеск весел не смог заглушить еле слышное журчание ручейка Ключика. Большая серая птица шумно вспорхнула и села на ветку высокого тополя.

— Вот Закаты, любимое место отдыха и рыбалки — что в давние времена, что теперь, — с благодарной теплотой в голосе произнес Михаил Стефанович.

— Здесь и дышится по-особому, и на душе, как нигде, легко.

Закаты бросали густую тень на реку и веяли ночной уже прохладой; неприветливо шевелилась листва деревьев. Ивы, словно сговорившись, дружно мочили ветки в реке. Мимо проплыла едва заметная складка заросшего оврага — балка Широкая, а скоро — другая складка: глубокая балка Угольная, за которой на склонах чернели горки камней, бывшие угольные шахты. Закаты кончились новой балкой, тоже Широкой, и за невысокими оврагами пошла ровная лесная местность.

— Скоро на левой стороне будет балка Атаманша, а здесь — Дедова, с

большим ручьем, — с неубывающим удовольствием обстоятельно рассказывал Михаил Стефанович. — Почему Дедова? Говорят, жил здесь одинокий дед, держал скот... Она тянется на семь километров, ручей — на четыре. Эта балка -
своего рода гавань для рыбы: когда штормит — рыба спасается в ней. А если от устья Дедовой пройти десять-пятнадцать километров в степь — будет Петров курган. Он настолько высок, что с него при ясной погоде видны купола новочеркасского Войскового собора, — так старожилы говорили.

Михаил Стефанович загреб в устье, в темень, созданную пологом густого леса. Недвижный полноводный ручей уходил все дальше в дебри, в первобытную нехоженую глушь, о чем-то напряженно молчащую... Очередной завал стволов заставил-таки нас повернуть назад.

Ну что, доплывем до тех рыбаков — видишь, костер горит? — предложил Михаил Стефанович. — Это как раз за балкой Недодаевой, там будет гора Безыменка, — с вершины до самого дна реки стеной идут рифы.
Милости просим! — радостно зазвали нас рыбаки, трое бодряков лет за пятьдесят, когда мы подплыли к берегу. — Давайте к нам, испробуйте ухи! Отказываться и не старайтесь, очень обидите! Без ухи не отпустим.

Растрогавшись, мы согласились. Пока Михаил Стефанович беседовал с рыбаками о рыбе, о проблемах Донца, я поднялся на крутую Безыменку, которая обрывалась к реке отвесной скальной стеной.
Вот так панорама!.. Голубая река, уверенно пролагающая себе дорогу на край земли, необозримое заречье в пустынных полях и рощах, — такой планетарный размах, что и восторг нахлынул, и жуть охватила...
...Я уже тогда понимал, что вечер этого таинственного путешествия по дивной реке — один из лучших в моей жизни.

Сокольский Э.А.
«НАША УЛИЦА», № 5=2005

Партнеры